Пролегомены к сопоставлению праксеологии австрийской экономической школы и СМД-подхода Московского методологического кружка

Доклад был представлен на XXI Чтениях памяти Г.П. Щедровицкого в 2015 году,

1. Преамбула: постановка задачи

Впервые идея о необходимости и возможности сопоставления подходов к пониманию «деятельности» школы Щедровицкого (СМД-подхода) и так называемой «Австрийской экономической школы» возникла у меня в начале 90-х годов при подготовке серии статей о понятии «экономических форм организации хозяйства», «экономического развития» и «рынка».

Георгий Петрович всегда советовал мне сначала «написать» что-то свое, а только потом начинать «читать» литературу по данному предмету. После прочтения нескольких постановочных докладов в период 1988-1990 годов, а затем подготовки исходных тезисов касательно моего понимания «рынка» и «предпринимательства» я достаточно поверхностно прочитал в этот период несколько материалов Фридриха Хайека и книгу Йозефа Шумпетера об экономическом развитии 1912 г. Собственно, эти ссылки, а также ссылка на критическую работу И. Г. Блюмина «Субъективная школа в политэкономии» вы и найдете в моей статье «Понятие рынка в СМД-подходе», написанной в 1992-м и опубликованной в 1993 г.

2. Ситуационные аспекты

Позволю напомнить вам, что «кружок» к этому моменту за почти 40 лет своего существования практически не обсуждал ни экономической, ни социологической, ни тем более социально-политической проблематики. Как пошутил Вадим Межуев на конференции по повестке дня русской философии второй половины ХХ в, «приличные люди» в тот период могли позволить себе обсуждать только вопросы логики, эпистемологии и в крайнем случае методологии науки.

Небольшие «подвижки» в сторону тематических полей, монополизированных «историческим материализмом», произошли в 60-е годы на фоне «оттепели». Один из четверки «диастанкуров» Борис Грушин начал проводить первые социологические обследования на базе Института общественного мнения «Комсомольской правды» (1960¬1964). На «внутреннем» семинаре [квартирнике] сделал несколько докладов Шляпентох— экономист, впоследствии эмигрировавший в США. С 1964 года Георгий Петрович последовательно прочитал два курса лекций на историческом факультете МГУ, а также для формирующегося сообщества «социологов», правда, не встретив среди них понимания (кстати, эти материалы до сих пор не опубликованы). На семинаре активно начали обсуждать теорию социального действия Т. Парсонса.

Единственное реальное продвижение этого периода, помимо квази-институционалистских построений Георгия Щедровицкого и Олега Генисаретского – как, скажем, в 4 главе теории дизайна (1965-1967) под названием «деятельность проектирования и социальная система», представляли собой введенные в 1964-1965 гг. после ряда работ В. А. Лефевра о рефлексии представления об организационно-техническом отношении, «организационно-технической системе» и управлении. Однако реально в этот период данные представления не получили своего развития, и в дальнейшем их «второе рождение» стоит приурочить только к началу 80-х годов.

Другими словами, мое знакомство с работами австрийской школы, как и у многих сверстников «книжной революции» конца ХХ в. моего поколения в России, носило несвоевременный (с опозданием в отдельных случаях более чем на 100 лет) и несистематический характер.

Однако уже это поверхностное знакомство не помешало мне почувствовать некую близость духа этих работ с тем, что делал (подчеркиваю) в этот период Георгий Щедровицкий. Так называемые «организационно-деятельностные» игры (ОДИ), которые начали проводиться в 1979 году, Георгий Петрович первоначально рассматривал как инструмент массовизации методологического мышления. Однако уже во второй половине 80-х годов под влиянием общих изменений общественной «повестки дня» на смену вопросам методологии организации исследовательской и проектной работы приходили новые темы. Все чаще и чаще нервом дискуссий в ходе игр становились вопросы перехода от «социализма» в широком смысле слова к новому устройству общества, хозяйственной, экономической и политической системы.

Те ценности, которые провозглашал в этот период лидер нашего движения и мой Учитель, не только выходили далеко за рамки имевшихся в библиотеке кружка текстов — в том числе и текстов самого ГП — но, что более существенно, наполняли основные схемы СМД-подхода дополнительным смыслом, возникавшим в ситуации самоопределения «здесь и теперь» и необходимости построения собственного действия. Как я много раз говорил, для меня в тот период схема «шага развития» с одной стороны и схема МД с другой действительно воплощали в себе некий общественный идеал — свободного творческого личностного действия, направленного на цели [развития] и создание «будущего» и одновременно глубинной включенности этого действия в более широкий мыслительный и коммуникативный контекст.

Формально исчисление истории ММК шло в тот период в логике десятилетий, и я, придя в кружок впервые в 1975-1976 гг., начал активно работать в конце 70-х — начале 80-х и в силу этого считался представителем четвертой [«малой»] генерации. Первая генерация сформировалась в начале 50-х, вторая – 60-х, третья – 70-х, четвертая – 80-х годов. Несмотря на это, я чувствовал, что наше поколение по сути существенно отличается от предыдущих. Нам, в силу независящих от нас обстоятельств, суждено было формироваться и социализироваться в эпоху масштабных социальных перемен. В этом плане можно считать, что мое поколение и стало реально вторым [«большим»] поколением Московского методологического кружка.

Другими словами, наше поколение, попав в новую социокультурную ситуацию, вынуждено было начать переосмыслять не только «букву» основных понятий СМД-подхода, но и его базовое онтопрактическое содержание, его «дух». То, что именно в этот период «кружковый» период развития ММК трансформировался в «игровой» и «практика» ОДИ резко расширила тематическое поле обсуждений, характерных для «кружкового» формата, было лишь еще одним дополнительным стимулом (поводом) для подобного переосмысления и переинтерпретации.

Как я уже сказал, аналогичный пафос я почувствовал в тех отрывочных текстах, принадлежащих, как я потом понял, представителям нескольких генераций и нескольких разных внутренних «течений» так называемой «австрийской экономической школы», с которыми мне удалось познакомиться в этот период. С сегодняшней точки зрения это первое интуитивное восприятие можно легко объяснить. Для этого вам необходимо мысленно вернуться в ситуацию Вены начала ХХ века. Думаю, мы можем здесь с известной долей иронии апеллировать к чему-то похожему на общее чувство эпохи: от ощущения надвигающейся гибели австрийской империи до будущего торжества фашизма, социализма и интервенционизма в его различных формах. В этом общем контексте фундаментальная направленность работы австрийской экономической школы — начиная с методологического спора с исторической школой и представителями Союза социальной политики — становится понятной; в том числе в логике анализа процессов и «поляризованных» структур интеллектуальной коммуникации Коллинза.

Начиная с работ основателя школы К. Менгераи дальше — все более жестко и определенно в работах нескольких поколений «австрийцев» звучит этот мотив фундаментального обоснования человеческой свободы — как экономической, так и политической.